КАПИТАН ВЛАДИМИР КИЯН (ТАЙФУН): Я ПОТЕРЯЛ СЛИШКОМ МНОГО ДРУЗЕЙ, ПОТОМУ САМОЕ СТРАШНОЕ ЕЩЕ ВПЕРЕДИ — ЭТО ПОЕХАТЬ К НИМ НА МОГИЛЫ

0
335
 



3 сентября в районе города Счастье погиб командир роты и исполняющий обязанности замкомбата одного из батальонов 80-ой бригады Владимир Киян. «Бог артиллерии» — так его называли друзья. Интервью с ним я записала весной в Счастье. Улыбчивый, искренний, светлый – именно таким он запомнится мне, как и многим другим, кто скорбит, делясь воспоминаниями о Тайфуне. Это один из офицеров, на котором держалась наша армия, — так говорят его солдаты, волонтеры, так скажу и я, потому что в его словах, переполненных эмоциями, не было фальши. Он любил своих ребят, любил свою страну и справедливость. А еще он любил своего маленького ребенка – сына Героя, о котором не имеем права забыть!

Вся Украина должна стать в жесткую позицию, горой за свою землю. Если мы нация, тогда будем погибать все вместе, если мы действительно отстаиваем свою целостность так, как кричат многие. У нас есть уникальный шанс, такой, как был сто лет назад, — отстоять свою страну. А мы его берем и опять спускаем в унитаз, но так нельзя!

Я — дитя военных. Поэтому мы с семьей всю жизнь переезжали. Дед моего деда — военный, отец моего деда — тоже военный. Мой дед, мама, дядя — все вокруг меня военные. Поэтому мне даже не задавали вопрос, куда я буду идти учиться. Я закончил Сумской военный институт артиллерии. Потом по службе пошел в 80-ую бригаду; в ней и служил до 2011 года, пока не уволился. А потом у меня было 3 года гражданской жизни. А уволился я, потому что на армию стало противно смотреть. Я бы служил и дальше, если бы не побывал в республике Ирак в 2005 году. Если бы я не увидел, что такое настоящая армия, а не то, что было у нас.

Когда началась война, я пришел в военкомат, но они долго не могли найти мое личное дело, и я постоянно им звонил, напоминая о себе. Меня кормили завтраками и, конечно, так и не перезвонили. Тогда я пошел в одесский добровольческий батальон «Шторм».

А когда уже был на войне, мне вдруг позвонили из военкомата и говорят, чтоб я приходил, что должность восстановлена и им нужны такие люди. Я сказал, что это хорошо, конечно, но я уже в АТО. Но все же, когда вернулся домой, пошел в часть, взял отношение — и сразу на полигон. Пробыл там две недели и попал в свой батальон.

На самом деле я давно мобилизован и служу сверх срока, и если об этом узнают, то меня демобилизуют. Все свои документы держу дома. Думаю, если тут будет тихо и дальше, то я просто «витяг» из приказа, принесу в часть — и дембель. Но скорее всего, я буду оставаться с батальоном дальше на фронте.

«ТО, ЧТО МЫ ЕЛЕ ВЫШЛИ ИЗ ЗАСАДЫ — ЛИБО ХАЛАТНОСТЬ, ЛИБО ПОДСТАВА НАЧАЛЬСТВА»

Чем больше ты в боях, тем больше тебе кажется, что ты достиг точки, где ты все видел, а потом попадаешь в бой еще тяжелее и понимаешь, что предыдущий был детским садом.

В Счастье мы зашли 26 августа прошлого года и нас сразу обстреляли. А очень крупные бои проходили со второго по пятое сентября. Мы пошли в подчинение первой танковой бригаде, и нами затыкали все дыры. Как говорится, нет задач невыполнимых, есть десантные войска. Поэтому нас кинули под Металлист и сказали: «Держитесь». Мы остались там одни без связи, да вообще без ничего, и таки держались. А у всей вражеской артиллерии, что осталась в Луганске, была задача нас оттуда выбить. Выходило в бой нас 92 человека, а в итоге в строй стало 54. Из роты мы потеряли 1 БТР, 1 УРАЛ и 1 танк. Были большие потери по солдатам. До сих пор 11 человек числятся без вести пропавшими. А изначально было 19, но мы разговариваем с той стороной, и нам понемногу костей привозят. Бывает, выпрашиваешь у них или взамен предлагаешь что-то. С той стороны тоже есть адекватные люди, которые понимают ситуацию.

Когда 5 сентября нас отправили на место погибшей айдаровской роты Гризли (позывной ротного «Айдара»), оказалось, что нас там ожидали сепаратисты и, судя по тому, как мы еле вышли из той засады, нас либо подставило начальство, либо это просто огромная халатность. Если бы не 4-ая рота нашего батальона, которая не дала подорвать мост, пока мы не выйдем из засады, мы бы на той стороне и остались, наверное. Именно они сказали начальству: «Да что же вы делаете, там же наши ребята!» На что начальство ответило, что там никого нет. А когда мы вызывали себе помощь, помогать нам так никто и не пришел. Солдаты — молодцы и сильно хотели жить, потому что, если бы каждый не стрелял в свой сектор, мы бы назад не вернулись.

Сейчас о тех боях есть куча слухов, что тогда сепары взяли пленных. Но они заявляют, что пленных не брали. Однако, у трупов, которых забирают оттуда, вспороты животы и видно, что их поджигали живьем. С одной стороны злость врагов понятна, потому что, если у них действительно из 300 человек осталось всего 60, тогда им хочется мстить. Но с другой стороны, убивать пленного или добивать раненого — это очень низко. Это бесчеловечно. Есть фотографии одного их мучителя, который уши отрезает. Он собак в Питере 4 года назад резал, его оттуда выгнали, так он приехал сюда.

У меня 5-ая рота потому отсюда и не уходит, что когда будут бои, эти все сепаратисты полезут к нам, а наши погибшие ребята до сих пор там где-то лежат. И этих без вести пропавших ребят, надо вернуть домой. Поэтому мотивация у парней мощная. Бывает, через много времени оказывается, что кто-то действительно жив. А еще бывает, что экспертиза ДНК подтверждает, но звонит жена и говорит: «нет, это не мой муж!» Оказывается, что у ее мужа не было вставных железных зубов. Но большинство тел были очень обгоревшие и в таком случае парней часто складывают по частям.

Остальные бои у нас были позиционные: по нам стреляют и мы стреляем. Но и противники, и мы становимся умнее с каждым разом. И мы, и они учимся воевать.

Сейчас враги проводят по ночам учения, и ясно, что это совсем не для того, чтоб воевать днем. А воевать ночью — это очень тяжелая, специфическая задача. Мы к этой задаче, как для позиционной войны, — готовы, потому что знаем тут каждый уголок. Но атаковать ночью, мы бы, наверное, не смогли. Потому что у нас нет столько ночников, и солдаты не достаточно обучены. Хотя мы очень плотно над этим работаем — почти каждый день у нас идут занятия. Если погода плохая, то мы проводим медподготовку и рассказываем теорию. Как только погода становится лучше — сразу в поля, там проводим антизасадные и десантно-штурмовые действия, технику возобновляем, чтоб, не дай Бог, не подвела, когда понадобится.

«СТРАНУ ЛЮБЯТ ВРОДЕ ВСЕ, А РАБОТУ ДЕЛАЮТ ВОТ ТАКИЕ РЕБЯТА, КАК У НАС»

Самое запоминающееся на войне для меня — это не бои, а потеря бойцов. В «Шторме» я был командиром штурмового взвода. Там ты с бойцом бодрствуешь и спишь плечом к плечу. Но когда я ушел из батальона, сразу потеряли двоих бойцов из моего взвода — это тяжело. Я слишком много потерял друзей, потому думаю, что самое страшное у меня еще впереди — это поехать к ним на могилы.

Еще страшно, когда мама звонит. Почему? Потому что она тебя не обвиняет, понимая как обстоят дела, но ей тяжело. Страшно было подходить к жене Виталика. Виталик — это замкомандира батальона, который пропал без вести. Я никогда к ней больше не пойду — смотришь, насколько это сильная женщина и понимаешь, что она все еще верит, что муж ее жив. Мне тоже хочется верить, что он жив, но очень много времени прошло.

Удалить телефоны своих погибших ребят я до сих пор не могу. Я не скажу, что я такой уж сентиментальный, но пока рука не подымается. Вот это все и есть самым тяжелым на войне, а остальное — это моя работа.

Я воевал в Ираке, и это была чужая война, хотя было жаль местных жителей. Даже если там были какие-то близкие перестрелки, то тебе казалось, что это ого-го какие бои. Но по сравнению с тем, что происходит тут — это детский сад.

Наша война меня научила иначе относиться к своей стране. Я себя никогда не считал патриотом. Никогда не кричал «Слава Украине» и так далее. Я как-то к этому делу спокойнее относился, хотя и любил всегда Украину. А сейчас я понимаю, насколько тяжело будет ее потерять. Понимаю, что эта страна мне нужна.

У меня был такой солдатик погибший — Петривский Степка, классный такой парень. Позывной Близнюк, потому что у него есть брат близнец. Он у нас в Счастье срочником служил. В свои 21-22 года он научил меня Родину любить. Есть псевдопатриоты, которые просто кричат на митингах, а это настоящий патриот. Если бы хотя бы на одну десятую наши жители любили Украину, как он. Все его действия только об этом и говорили. Я его постоянно старался беречь и сначала никуда с собой не брал. Он был очень преданным товарищем. Мне сказали, что он погиб во время обстрела, кажется, под Георгиевкой. На первой ротации он был со мной, а это была вторая ротация. Я хочу с братом его теперь познакомиться.

Степка — это очень яркий пример наших бойцов. Многие из них на меня влияют. Стоит с ними только пообщаться, чтоб все понять. Нашему старшему прапорщику, который был командиром взвода, а теперь уже исполняющий обязанности, — 59 лет, через неделю будет 60. Ну, казалось бы, что ему здесь делать? И таких примеров куча. У нас в 6-ой роте солдат погиб. Его жена умерла при родах, остался ребенок. Он — отец одиночка.

Его, по логике вещей, вообще не должны были брать, но понятно, что человек ушел добровольно. Когда его не стало, его ребенок остался с бабушкой. Вот такие здесь ребята.

А многие, имеющие военное образование, не хотят сюда идти. И получается, что страну любят вроде все, а работу делают вот такие ребята, как у нас. Я вообще иногда нашим парням поражаюсь: казалось бы, видишь, что тут обманули, там обманули, где-то бросили — плюнули бы и сказали: «та вы нас, пацаны, обманываете». То есть они имеют полное право отсюда уходить, потому что государство не обеспечивает так, как следует. Но они остаются.

«ГЛАВНОЕ СЕЙЧАС — ЭТО КАЧЕСТВЕННАЯ ПОДГОТОВКА СОЛДАТ»

Война уже идет почти год — так подготовьте хотя бы одну боевую бригаду от «А» до «Я». Одна очень подготовленная бригада на этой войне может сильно повлиять на этот конфликт. И не надо им самой новой техники. Пусть будут Т-64-ые танки. Просто доставайте все со складов и приводите в порядок. Денег-то особо не надо на это. Главное — это организовать качественную подготовку.

То есть подобрать людей, а не брать всех подряд. Нужно взять отделение, сформировать и дать им одну грамотную тактику. Сейчас получается, что мы вроде как воюем, но некачественно воюем, потому что толком не умеем. Нет тактики, единого управления и единой связи тоже нет.

Я слышал в Ираке пословицу: «Ишак, простоявший в тени, на солнце работать не будет». Вот от этих всех ишаков надо просто избавиться — это куча больших начальников, которые ничего не понимают. И не потому, что не прошли через это, а потому что они уже слишком стары в этом деле. Нужны молодые люди, молодые умы. У нас сейчас пытаются старыми тактиками, которые здесь никак не приемлемы, вести бои. Но еще хуже то, что даже старой тактике толком обучить не могут, вот в чем большая проблема.

Зачем в Украине нужна 200-тысячная армия? У нас 4 миллиона мобрезерва. Возьмите каждого сотого, сделайте меньше, но реально воюющих. Зачем нужны вот эти кучи частей?

И война у нас странно идет: здесь она постоянно, а за пределами зоны АТО — уже неясно что. У меня товарища, кадрового военного, вбили в график АТО в Киеве, так он уже очень сильно переживает. Почему я не переживаю? Это ведь не моя профессия теперь, потому что я из армии давно уволился. Я отдал ей 12 лет жизни, но почему я должен идти опять в строй, а ты, который собирался служить до пенсии, зачем убегаешь? Если ты не готов, то увольняйся, иди в колхоз и сей пшеницу. А на твое место придет кто-то адекватный, который будет что-то делать.

Между солдатами и управлением существует большая пропасть. Когда ты приезжаешь на новое место, штаб почему-то не обеспечивает тебя взаимодействием с теми подразделениями, которые там уже стоят. И ты начинаешь ходить в разные стороны и со всеми знакомиться. Спрашивать: «Коля, Петя, вы, если что, нам поможете?» Вот так все выглядит на самом деле. Но зачем тогда нужен штаб сектора? Пусть себе сидит в Киеве. Ведь штабные сюда даже не приезжают — а вдруг тут стреляют?

У нас здесь на месте есть много адекватных офицеров: командир 92-ой, наш командир. Но им, к сожалению, задачи ставят начальники из штаба. Прошлым летом мы приезжали к ним под штаб, становились и ждали, чтоб кто-то поехал с нами. Но этого не случилось. Нам сказали, что мы — войска, вот мы и должны управлять операциями. А как мы можем управлять, если мы на карту смотрим, там одно, а на место приезжаем, а там яму выкопали, например. От решения штабного лица зависят жизни людей. Все разведданные сходятся к ним. Но мне ни разу не дали разведданных моего участка. Я их получаю иначе: беру волонтеров, спрашиваю: «Ну что, мужики, полетаете?» (имеется в виду беспилотник). И они достают мне разведданные. Я сбрасываю их на флешку, иду с этим всем к соседним подразделениям и сообщаю, что у меня есть данные по такому-то участку. Но они-то в штабе знают намного больше, потому что на них работает целая система. Просто в этой системе нормально не обрабатывается информация. Да посадите молодых мальчиков и девочек, добровольцев, и они заменят полностью весь штаб по обработке информации. Они будут делать это быстрее. Их просто надо обучить.

А у нас получается как? Кучи безразличных людей занимают должности, приезжают в зону АТО, в тыл, с мыслью, что надо отсидеть дней 20. А когда отсидят, думают: «Фух, слава Богу, что живой». Так, конечно, живой. За 80 км, что с тобой случится? А есть и такие, которые в бункере сидят в тылу и сообщают нам, что мы спускаемся в бункер — и с нами связи не будет. А зачем вы тогда нужны? Я здесь, в Счастье, в бункере почти не работаю.

А если приезжает генерал на новое место, то, что он делает? Баню строит. И это правда. Ну, зачем нужен такой генерал?? Приехал — оставь тут капитана, майора, а сам уезжай отсюда и в Киеве сиди себе в своих банях. Из этого всего получается, что президент реально не владеет ситуацией, которая здесь есть. Ему вот эти генералы докладывают, что все нормально. А обычный солдат знает гораздо больше, чем они, только президенту рассказать не может.

Многие солдаты патриотически настроены отлично. Вот сейчас я скажу: «подъем — поехали», и они даже не будут спрашивать куда. Потому что я с ними был в боях, и они знают, что я пойду рядом, а не стану выкрикивать: «Э-ге-гей, вперед!» и наблюдать издалека в бинокль. А иначе и быть не может, потому что, как я им потом в глаза буду смотреть?

Но придет время — и мы уйдем, потому что здесь 95% мобилизованных. А кто придет на наше место? Опять люди без опыта, которые это дело еще не прошли и ничего не знают. То есть это постоянное построение армии? Такая система до одного места.

Если взять первые курсы военного института, который я сам оканчивал, то с точки зрения тактики, наши военные уже столько ошибок сделали, что их надо брать и тыкать носом. Но за это тоже никто отвечать не будет. И за то, что нас подставили в сентябре прошлого года, тоже никто не ответит. Человек, который в этом виноват, пошел на повышение. Были у нас 2 аэропорта. И здесь нет виновных. О луганском аэропорте вообще молчат.

А наша бригада долго там держалась. Но вот эти «идущие на повышение», они ведь страну не любят, она для них еще и плохая, потому что мало платит. Они-то как раз дослужат до пенсии, и моя жизнь сейчас тоже будет зависеть от них. А на фронте — неделю прожил, значит повезло. Я, например, не могу себе планы на полгода построить. Но у тех, кто не на фронте — все проще: потеряли за день всего-навсего одного бойца, ну, и трое раненых — вот и Слава Богу.

«ЭТО НАША ВОЙНА, И МЫ ДОЛЖНЫ ГОРОЙ СТАТЬ ЗА СВОЮ СТРАНУ»

Заняться «двухсотыми» — тоже никто не может. Солдат должны хоронить, как героев, но наши солдаты лежали «двухсотыми» без холодильника почти месяц. Как так может быть? Что, холодильник нельзя купить? Сказали бы мне, я бы по магазинам пошел просить. За свои деньги купили бы. Мешки для трупов найти, такие чтоб не рвались, это тоже проблема, оказывается. Есть только такие мешки, которые берешь с телом, а он обрывается.

Нам однажды нужно было доставить домой «двухсотого» солдата. Я волонтерам позвонил посреди ночи, и девочка Даша со своим другом моего солдата доставляла домой. Это нормально? Где роль государства: венок принести поставить? Солдат чуть на собственные похороны не опоздал. В масштабах государства все это сделать — мелочь. На это не нужна куча денег, просто надо захотеть это организовать.

Я получил за Ирак участника боевых действий, а сейчас УБД получат те, кто на фронте и близко не был. Тогда пусть с меня его лучше снимут, я не хочу стоять в одном ряду с мнимыми бойцами. Мне не надо этих льгот. Страну мы защищаем не за льготы.

И с наградами все точно так же: после прошлогодних сентябрьских боев подавали солдат на награждение, но никого не наградили. Один солдат, не дождавшись награды, уже погиб. А еще часто солдаты видят, как ордена получают совсем не те, кто действительно воевал.

У нас странная нация: все надеются, что придет или Обама, или Евросоюз и что-то тут сделают. Но кроме нас никто здесь воевать не будет. Люди должны понять, что это наша война. А еще мне не ясно: мы с Россией воюем или нет? Если воюем, то какого фига посольство России делает на территории Украины, как и банки? Если мы с ними не воюем, тогда я собрал свои вещи и ухожу отсюда. Россия — это страна, которая ведет войну или по крайней мере спонсирует ее. И здесь из-за этого гибнут люди. Она отжала у нас кусок территории, но мы продолжаем взаимодействовать с ними. Зачем?

Вся Украина должна стать в жесткую позицию, горой за свою землю. Если мы нация, тогда будем погибать все вместе, если мы действительно отстаиваем свою целостность так, как кричат многие. У нас есть уникальный шанс, такой, как был сто лет назад, — отстоять свою страну. А мы его берем и опять спускаем в унитаз, но так нельзя!

Солдаты понимают, что если враг сейчас прорвет нашу линию обороны, дальше его некому останавливать. На штаб надежды нет. Поэтому, когда все кричат, что нас все слили, нас все предали, надо понимать, что мы сами себя предаем.

Раньше у меня были одни мечты, ну как у обычного человека. Спокойно работать, семья, дом и так далее. Но я сейчас про это даже думать не успеваю. Сейчас у меня одна мечта, чтоб это все поскорее закончилось. Вся жизнь как-то теперь поделилась: на «до» и «после». Но до «после» еще надо дожить. Поэтому существует еще «во время» — это то, что есть сейчас.

Помочь семье Героя можно по реквизитам — карточка ПриватБанка 5167 9872 0118 9343 Киян Ольга Сергеевна.

Цензор. НЕТ готовит материал о Владимире Кияне. Мы обращаемся с просьбой к людям, которые были близко знакомы с ним, связаться с журналистом по электронной почте:yasynska.v@gmail.com

Текст и фото: Вика Ясинская, Источник: censor.net


 

Присоединяйтесь к нам в Facebook, Twitter. Будьте в курсе последних новостей.

 

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Please enter your comment!
Please enter your name here